Лингвистический комменткрий

к тексту комедии А.С.Грибоедова «Горе от ума»

Как известно, в историю русской ху­дожественной литературы А. С. Грибоедов вошел как автор одного произведения, однако такого глубокого по содержанию и блистательного по языку, что оно по справедливости оказалось «томов премногих тяжелей» и по своему общественному значению, и по своей худо­жественной форме. Один день в доме Фамусова для создателя «Горя от ума» стал заслуженным писатель­ским бессмертием. Строительным материалом для «Го­ря от ума» Грибоедову (это диктовалось принятым писателем реалистическим изображением действитель­ности и жанром произведения) послужил обиходный русский язык его эпохи. Естественно, этот материал не был однородным и включал в себя — наряду с мос­ковским просторечием как языковой основой коме­дии — также и определенные факты письменного язы­ка, правда почти исключительно лишь постольку, поскольку они стали неотъемлемой принадлежностью устной речи соответствующих героев (например, Чац­кий «говорит, как пишет»). Отложились в комедии, ввиду того что она была написана стихами, конечно, и отдельные ходячие слова и формы поэтического языка первой половины XIX в.

         Тем самым язык «Горя от ума» выступает в качест­ве естественного и органического сплава наиболее жиз­неспособных фактов устной и письменной речи той са­мой эпохи, когда стал складываться современный рус­ский литературный язык. В языке «Горя от ума» нема­ло от языкового прошлого. И все же многочисленные и разнообразные архаизмы времени, немногие расхо­жие аксессуары стихотворного языка первой четверти XIX в. как бы бесследно тонут и растворяются в живой и непринужденной, острой и экспрессивной, до удиви­тельности афористической речевой атмосфере комедии. Язык ее настолько переполнен «родными», активно и часто употребляемыми нами и сегодня словами и вы­ражениями (нет мочи, валит народ, так рано подня­лась, тот пристает, другой, без толку, умна была, свежо предание, где нас нет, рассудку вопреки, забав­но, боюсь смертельно, метит в генералы, куда как мил!, давно прошло, рука с рукой. Чуть свет... и я у ваших ног; Вот новости!, не человек, змея; Спешу к вам, го­лову сломя, Ну выкинул ты шутку!, он все свое, Да расскажи подробно, надеждами я мало избалован, друг другу надоели, а наше солнышко?, На что вы мне?, на все готов, не странен кто ж?, смолчит и голо­ву повесит, с ума свела. Шутить и век шутить, вот загляденье!, А люди могут обмануться, там нету нико­го, горе горевать и т. д.), что мы — особенно не при чтении пьесы, а на слух — безоговорочно принимаем его за современный. С «птичьего полета» — восторжен­ного или невнимательного слушателя и читателя — гак оно, пожалуй, и есть. Но неверно, схватывая целое, упускать из виду частности. Русский язык стреми­тельно развивается. И забывать этого нельзя. Естество и плоть чудесной пьесы А. С. Грибоедова во всей ее мудрой глубине и изумительной красоте раскроется нам только в том случае, если мы будем читать «Горе от ума» с умом, не торопясь, с искренним желанием действительно понять, «что к чему». Как говорила Лизанька, здесь «нужен глаз да глаз». Иначе можно будет спокойно проглядеть и не увидеть даже такую бьющую в глаза реплику Графини внучки, как «я ви­дела из глаз», представляющую собой один из самых ярких и наглядных примеров «смешенья языков: французского с нижегородским» (ведь видеть из глаз — это очень «свободная» калька франц.voir tout par les yeux— буквально и точно «видеть все своими гла­зами»).

Отступления от современного русского языкового стандарта, встречающиеся в «Горе от ума», являются разными и по своей  трудности, и по лингвистическому характеру, но они отмечаются и в лексике, и в грам­матике, и в фонетике. Наибольшее количество фактов, порождающих различные неясные и «темные» места, конечно, относится к лексике.

Приведем несколько наиболее ярких примеров:

Вот Фамусов, наставляя Чацкого «на путь ис­тины», вспоминает давний (еще «времен очаков­ских и покоренья Крыма») случай с его покойным дядей:

Тогда не то, что ныне,

При государыне служил Екатерине.

А в те поры все важны! в сорок пуд...

Раскланяйся — тупеем не кивнут.

Вельможа в случае — тем паче;

Не как другой, и пил и ел иначе...

На куртаге ему случилось обступаться,

Упал, да так, что чуть затылка не пришиб...

Рассказ Фамусова будет целиком и полностью поня­тен только в том случае, если мы знаем, что в те поры значит «в то время», важны — «внушительные, гор­дые», в сорок пуд — «в сорок пудов», тупей — «взби­тый хохол на голове» (тупеем не кивнут — «не кивнут даже головой», ср. у М. Лескова «Тупейный худож­ник», т. е. парикмахер), вельможа в случае — «фаво­рит», тем паче — «тем более», куртаг — «прием в цар­ском дворце», обступаться — «оступиться».

Звучит страстный монолог Чацкого «А судьи кто?», обличающий «отечества отцов», «которых мы должны принять за образцы». Многие из вас знают его наи­зусть почти полностью:

Где, укажите нам, отечества отцы,

Которых мы должны принять за образцы?

Не эти ли, грабительством богаты?

Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве,

Великолепные соорудя палаты,

Где разливаются в пирах и мотовстве

И где не воскресят клиенты-иностранцы

Прошедшего житья подлейшие черты.

Сколько в нем становится ясным только при чте­нии внимательном, чтении с участием и пристра­стием!

Устаревшие грамматические факты (творительный падеж причины грабительством = «благодаря граби­тельству», старая форма деепричастия соорудя — «соо­рудив», усеченная форма прилагательного богаты. = «богатые») пониманию, в принципе, не мешают. Но при этом обязательно надо знать две смысловые особенности слов грабительство и клиенты-иностранцы. Иначе сказанное Чацким мы услышим в искаженном виде.

Во-первых, слово грабительство здесь имеет значе­ние «незаконное насильственное присвоение чужого имущества» (а не «ограбление!»). Ведь те, о которых говорит Чацкий, были не разбойниками с большой дороги. Во-вторых, слово клиенты-иностранцы как сложносоставное в качестве первого компонента име­ет существительное клиенты не в современном зна­чении «постоянный посетитель, покупатель, заказ­чик», а в значении «находящийся под чьим-либо покровительством и защитой».

Существует точка зрения, что речь здесь идет о французах-эмигрантах, бежавших от революции и мечтавших о воскрешении старых феодальных по­рядков. Однако такое предположение просто нелепо. В великолепных дворцах пригревших их русских бир воскрешать феодальные порядки не надо было: они в них процветали и без этого. Считать, что где обозначает Францию, — значит не читать текста или с ним овершенно не считаться.

Заметим, что отрицательная частица не в сочетании с местоимением и наречием придает выражению утвердительное значение. Клиенты-иностранцы повсюду воскрешали прошедшего житья подлейшие черты, но вовсе не старые феодальные порядки, а разгульную паразитическую жизнь («обеды, ужины и танцы») дворян времен Екатерины II.

Читаем монолог Чацкого дальше:

     Не тот ли вы, к кому меня еще с пелен

         Для замыслов каких-то непонятных
         Дитей возили на поклон?

         Тот Нестор негодяев знатных,

         Толпою окруженных слуг...

Здесь (строчка Дитей возили на поклон более или менее понятна сразу: «ребенком возили поздравлять»). Очень темной выступает строка: Тот Нестор негодяев знатных. В одном из изданий Грибоедова о ней на­писано следующее: «Нестор — имя полководца, упо­мянутого в «Илиаде» Гомера; в нарицательном смыс­ле — вообще предводитель, главарь». Этот вольный пе­ревод разбираемой строчки нуждается в определенном дополнении и коррекции.

Правильно слово Нестор толкуется в «Мифологиче­ском словаре». Собственное имя воспетого Гомером пилосского царя, одного из арго­навтов и знаменитого участника войны против Трои, дожившего до глубокой старости, в литературной тра­диции употреблялось или как наименование умудрен­ного годами человека, опытного советчика, или как синоним слов старец, старейший. Скорее всего, в пос леднем значении слово Нестор Грибоедовым здесь и употребляется (Тот Нестор негодяев знатных — «Тот старейший из знатных негодяев»).

А вот еще один интересный для нашего лингвистического глаза отрывок из монолога Чацкого:

Но должников не согласил к отсрочке:

Амуры и Зефиры все

Распроданы по одиночке!!!

Здесь в трех коротеньких строчках мы опять встречаем несколько языковых помех, правда разной степени. Амуры и Зефиры — крепостные, исполняющие в балете соответствующие роли (ср. у А. С. Пушкина в «Евгении Онегине»: «Еще амуры, черти, змеи На сцене скачут и шумят...»). А промотавшийся помещик-театрал не согласил к отсрочке, т. е. не убедил согласиться на отсрочку платежей... должников (!). Не в современном значении, т. е. тех, кто должен, а иных — тех, кто дал ему деньги в долг, иначе говоря — заимодавцев, ростовщиков. Существительное должник имеет эдесь значение, прямо противоположное нашему. Такое значение в XIX в. имели и некоторые другие слова, ср. наверное — «наверняка», честить — «оказывать честь» и т. д. Заметим, что в первой половине XIX  в. слово должник  употреблялось как в старом, так и в современном значении. Так, у Пушкина мы находим: «Должники мне не платят, и дай бог, чтобы они вовсе не были банкроты» («Словарь языка Пушкина», т. I, с. 677).

Листаем бессмертную комедию дальше. На вечер к Фамусову приезжает семья Тугоуховских. Раздаются голоса княжон:

3-я княжна. Какой эшарп соибт мне подарил!

4-якняжна: Ах, да, барежевый!

Даже нашим модницам эти реплики непонятны. Ясно только, что говорят о нарядах. Но что и о чем именно? Чтобы это понять, надо знать, что слово эшарп значит «шарф», а слово барежевый — «из барежа» (особой тонкой и прозрачной ткани).

Вот Скалозуб возвращается с живым и здоровым («рука ушиблена слегка») Молчалиным, после падения последнего с лошади и обморока Софьи, в дом и го­ворит ей:

Ну! я не знал, что будет из того

Вам ирритация.

Что он ей говорит, мы понимаем только тогда, когда узнаем значение ныне прочно забытого архаизма ирритация — «волненье».

Устами Чацкого Грибоедов дает острую характе­ристику Скалозуба: «Хрипун, удавленник, фагот, Со­звездие маневров и мазурки!». Однако, чтобы понять эту язвительную квалификацию метящего в генералы Сергея Сергеевича, надо знать, что слово хрипун здесь является не обозначением человека с хриплым голо­сом, как сейчас, а ироническим прозвищем щеголева­тых гвардейских офицеров, отличавшихся военной вы­правкой и манерой говорить с хрипотцой. Причем и образовано оно было, по свидетельству поэта П. А. Вя­земского, не от хрипеть, а от придуманного, по его словам, великим князем Константином Павловичем существительного хрип, которое «означало какое-то хвастовство, соединенное с высокомерием и выражае­мое насильственной хриплостью голоса». Следующие за словом хрипун слова Чацкого удавленник, фагот специально подчеркивают эту манеру говорить.

Обратимся к отдельным предложениям.

Фамусов. 1) «Все умудрились не по летам*, 2) «Берем же побродяг, и в дом и по билетам»; 3) «По­койник был почтенный камергер, С ключом, и сыну сумел оставить*; 4) *В работу вас, на поселенье вас»;

Репетилов: 5) *В опеку взят указом!»; 6) «Про­чее все гиль*; 7) «С его женой и с ним пускался в реверси*.

Эти выражения становятся понятными лишь тогда, когда мы учитываем реальный смысл образующих их слов.

На современный язык приведенные фразы можно перевести примерно так:

1) «Все стали не по годам умными»; 2) «Берем бро­дяг в качестве учителей и гувернерами и как приходя­щих учителей (приходящим учителям платили «по би­летам», т. е. по запискам, удостоверяющим посеще­ние)»; 3) «Покойник был заслуживающим самого боль­шого уважения камергером при царском дворе (с клю­чом — с золотым ключом на мундире как знаком ка­мергерского звания) и сумел сделать камергером так­же и сына»; 4) «На каторгу вас, на поселенье»; 5) «Мое имение по царскому указу взято под госу­дарственный надзор»; 6) «Все прочее чепуха, вздор (ср. разгильдяй того же корня)»; 7) «С его женой и с ним играл в карты» (реверси — карточная игра).

Как видим, несмотря на свою «общую» современ­ность, между языком комедии А.С.Грибоедова и со­временным — «дистанция огромного размера». И на 99% это объясняется временем: языковым фактам (увы!) не наблюдать часов не дано. Они прежде всего и рождают «ножницы» в общении автора и нас, прос­тых современных читателей.